yablochkey
life gave me some lemons so I made some lemonade
пара драбблов из 2016ого
просто потому что

намджун тот ещё умник — он заканчивает первый семестр на отлично и переходит на повышенную стипендию, участвует в какой-то там конференции, где поражает всех своим знанием английского и безумным красноречием. и тупыми чудесными очень научными шутками, конечно.

намджуна или ненавидят, или обожают — но уважают в любом случае. он получает удвоенную гору заданий по любимым предметам и возможность не посещать универ перед очередной конференцией или конкурсом.

времени на развлечения у него не то чтобы много, и намджун пользуется любой возможностью хорошо провести каждую свободную минуту. иногда они собираются старой большой компанией и идут обедать в какой-нибудь ресторанчик, где заказывают гору мяса и выпивки, — к концу таких вечеров напряжение в намджуновых плечах понемногу исчезает, и его спина не кажется такой каменно-твёрдой под чиминовой ладонью.

времени на чимина тоже катастрофически не хватает. чимин заезжает к намджуну после школы и занятий танцами; понедельник, вторник, четверг — как по расписанию, суббота — если у намджуна нет завала с учёбой, а на чимина не вешают гору работы по дому или дополнительную репетицию.

намджун совсем мало спит — даже меньше, чем в школе, когда он ночи проводил за книгами, статьями и музыкальными альбомами. засиживается до рассвета, иногда не спит ночью вовсе и перебивается парой часов сна после учёбы.

говорит: столько надо успеть, а не успевается.

говорит: делаешь, сколько можешь, а хочется ещё и ещё.

у него часто болит голова — он запивает боль ледяной водой и таблетками, иногда кажется, что только на них одних он и держится, одними ими он и жив. чимин перестаёт говорить, что намджун кажется бледным на второй месяц его учёбы в универе — намджун слишком упрямый, тут только смириться и расслабиться, бодаться с ним просто не имеет смысла. большое будущее, говорит намджун, когда они прогуливаются до его общежития — рыжие фонари, подмерзающие декабрьским вечером лужи, идеально чёрное сеульское небо. он надувает из жвачки большой полупрозрачный пузырь и лопает его с оглушительно чётким звуком. жвачка — морозная мята или вроде того — налипает на его губы.

чимин так хочет его поцеловать, что дотерпеть до общаги не получается, и они застывают в свете фонаря, в оранжевом тёплом конусе.

намджун живёт с сехуном, который вечно пропадает с чонином, который просто вечно пропадает. иногда они устраивают танцевальные баттлы на паре квадратных метров между кроватями, и чимин танцует с ними, пока намджун смотрит и — чимин уверен — смотрит на него одного.

кровать у него неудобная, узкая; когда чимин остаётся ночевать, они прижимаются к друг другу так близко, что едва не срастаются. сехун смеётся, говорит, что эти кровати — настоящее испытание для отношений.

чимин с намджуном справляются.

иногда, когда сехун уходит, намджун зажимает чимина у самой двери, сунет руки ему под футболку и в штаны, много и хорошо целует — чимин плавится от прикосновений, странно, что от него пар не идёт. намджунова ладонь у него под рёбрами, потом на животе, потом на бедре — чимин закрывает глаза и цепляется за плечо намджуна, будто это его последняя надежда. это неторопливо и ласково, ровно и спокойно, это так прекрасно, что чимин задыхается, но говорит, говорит и не может заткнуться. все эти несвязные крошечные важные вещи, которые хранит в себе чимин — картонная коробка с пометкой маркером на боку.

намджун гладит его по волосам и щеке. у него сухие тёплые ладони, в них столько уверенности и лёгкости, что чимин почти завидует.

намджун смотрит на него и так красиво улыбается, что у чимина начинает болеть сердце.


это потом чанджун говорит, что шиён был девочкой, которая нравилась ему больше всего в классе, главной героиней, которая на него толком ни разу не взглянула.

говорит, и лицо у него пустое и светлое. оно белеет в ночи и чуть плывёт по краям из-за дыма.

шиён не знает, что ему на всё это ответить и нужно ли отвечать, поэтому просто молча докуривает и уходит.



дома находится хончоль, он валяется в гостиной на диване в одних шортах и лениво почёсывает грудь, залипнув в ноубук, лежащий на животе. кажется, смотрит какой-то фильм, на шиёна внимания не обращает, даже не здоровается толком, а мычит что-то невнятное, могущее означать как «рад тебя видеть», так и «отъебись». шиён вообще ко второму склоняется — просто такие у них отношения.

отношения, да.

шиён переодевается в домашние вещи: растянутые спортивные штаны и футболка — хончолева. шатается по дому туда-сюда, подбирая разбросанные по всей квартире носки и майки и расставленные по всем поверхностям грязные кружки.

хончоль перестаёт чесать грудь и начинает разминать пальцами шею.

сил хватает только на то, чтобы сгрузить кружки в раковину, шиён устало потирает лицо ладонями и уходит в спальню, падает на кровать, холодную и упругую, и на какое-то мгновение кажется, что он лежит на куче мёртвой рыбы. шиён закрывает глаза, в нос ударяет запах соли и влажного песка, на секунду оглушает рёвом волн. потом всё резко проходит, а шиён так и остаётся лежать в надежде, что это чувство вернётся.

ничего; он утыкается носом в подушку, расслабляется и замирает, кажется, ещё чуть-чуть и он сам будет как эта мёртвая рыба.

чанджун вспоминается как-то не вовремя совсем, совсем ни к месту. шиён перекатывает на спину, раскидывает руки в стороны. одна рука — там, где обычно спит шиён. вторая — там, где никогда не остаётся хончоль.

в этом плане шиён с чанджуном отвратительно похожи: оба не умеют выбирать правильных девочек.

хончоль появляется на пороге комнате, словно уловив мысли шиёна. стоит, привалившись к косяку — узкий, гладкий, поджарый, горячий, злой. от одного его вида у шиёна внутри пожары, дикие и беспощадные, и всё сухо так трещит. хончоль подходит ближе, коленом опирается на кровать, склоняется над шиёном, цепочка с жетоном соскальзывает с его груди и повисает в воздухе между их лицами. хончоль не двигается даже, только руки живут своей жизнью: лезут к шиёну под майку, щипают за бёдра, стаскивают до колен штаны и трусы. у шиёна стоит до боли — думать не получается.

хончоль так и не целует его, просто отдрачивает и пихает шиёну в зад пару пальцев. этого хватает, и этого оказывает катастрофически мало. хончоль закусывает губу, глядя на шиёна, хмурится, у него потеет лицо и грудь. шиён хватается за край подушки и сцепляет зубы, когда кончает, но стон всё равно упорно рвётся из него, хриплый, сломленный, жалкий.

хончоль скатывается с него, укладывается рядом, укладывается на вечно пустующую половину кровати. он широко расставляет ноги и отдрачивает себе, быстро и уверенно, а шиён то смотрит, то боится посмотреть. паршиво.

хончоль даже трусы обратно не натягивает, закуривает прямо так: расслабленный, с заляпанным спермой животом, кажется, даже на запястье осталась. дымит себе в потолок, ровные глубокие вдохи-выдохи. шиён закрывает глаза, отворачивается.

шиён хочет спросить:

«что ты вообще тут забыл?»

голос хончоля доносится, словно сквозь шум моря.

— хочешь докурить, принцесса?

шиён оборачивается к нему, цепляет взглядом прилипший к взмокшей груди жетон. кивает.

хончоль отдаёт ему сигарету, и шиён закуривает, дым вьётся вверх от его ладони. выглядит хорошо.

шиён хочет спросить:

«это можно считать за поцелуй?» — но молчит, потому что не знает, что хончоль ответит — и будет ли отвечать.

@темы: raiting: pg-13, fanfiction, type: slash, size: drabble